В 1802 году Николай Резанов через посредство министра коммерции графа Николая Петровича Румянцева подал царю записку, в которой указывал на неудобство доставления в новые русские владения провизии, строительных материалов и предлагал доставлять их морем, кругосветным путем прямо из Европы в Америку. О неудобстве сухопутного пути в Охотск и дальше морем в
Америку писал И.Ф. Крузенштерн: "Великое отдаление и чрезвычайные в привозе всякого рода вещей затруднения, к чему употреблялось ежегодно более 4000 лошадей, возвысили цены на все даже в Охотске до крайности. Так, например, пуд ржаной муки стоил и во время дешевизны, когда в восточной Европейской России он продавался по 40 или 50 копеек, 8 рублей, штоф горячего вина 20, а нередко 40 или 50 рублей, в равномерном к тому содержании и другие потребности. Часто случалось, что по перевозке оных уже через великое расстояние были по дороге разграбляемы, и в Охотск доходила малая только часть. Перевоз якорей и канатов казался совсем невозможным; но необходимость в оных заставляла прибегать к средствам, наносившим нередко вредные последствия. Канаты разрубали на куски по 7 и 8 саженей, по доставлении в Охотск опять соединяли и скрепляли. Якоря перевозили также кусками, которые потом сковывали вместе. Так труден и дорог был воз до Охотска! Но и из оного на острова и в Америку был столько же мало удобен и безопасен. Итак, чтобы производить сию торговлю с большой выгодой и чтобы в последствии оную усилить, необходимость требовала отправить корабли из Балтийского моря около мыса Горна или мыса Доброй Надежды к северо-западному берегу Америки".

В 1803 году началась подготовка к первому кругосветному путешествию россиян. Около трех столетий прошло к тому времени после окончания первого кругосветного плавания Магеллана. Правление Российско- Американской компании решило приобрести корабли за границей. Ю.Ф. Лисянский назначенный командиром одного из фрегатов, был отправлен в Гамбург, Копенгаген и Лондон, чтобы выбрать там подходящие для плавания суда. В Лондоне он купил за 25 тысяч фунтов стерлингов два корабля - "Леандра(Leander)" и "Темзу(Theames)", которые были переименованы в "Надежду" и "Неву". Были они новейшей конструкции, с медными укреплениями и обшивкою, имели 11 узлов ходу. Один из кораблей император в знак поддержки важного начинания приказал взять на содержание казны.

Cкоро к начальной цели экспедиции была добавлена еще одна: заведение торговых сношений с Южным Китаем и Японией. Для этой дипломатической миссии чрезвычайным посланником был назначен Н.П. Резанов. Компания поручила ему быть также "полным хозяйским лицом не только во время вояжа, но и в Америке". Такой оборот дела не устраивал назначенного ранее начальником экспедиции И.Ф. Крузенштерна, который был теперь лишь "командиром по морской части". Во-первых, это стеснило командиров кораблей - Крузенштерна и Лисянского - в материальном отношении (по первоначальному договору с компанией, кроме жалования по 5800 рублей в год, они должны были получить по окончании экспедиции по 10 тысяч рублей каждый). Во-вторых, Крузенштерн был крайне недоволен присутствием на его корабле "Надежда" человека, не только ему не подчиненного, но имевшего над ним власть. Все это чрезвычайно осложнило и без того трудную миссию Резанова. Плавание началось 26 июля 1803 года, и Крузенштерн сразу стал искать ссоры с Резановым. Вскоре представился повод. Для обоих судов провизию заготавливала компания. Крузенштерн, предполагая по некоторым данным, что приготовлена она небрежно, начал упрекать в этом Резанова, как представителя компании, хотя Резанов был здесь столь же виновен, сколько и сам Крузенштерн. Этот мелкий случай, как и множество других, обнаружил явное желание Крузенштерна унизить в глазах подчиненных значение Резанова. И это ему вполне удалось. Умный, образованный и деликатный Резанов с поразительным терпением переносил оскорбления и подчинился всем строгостям судовой дисциплины. Однако вскоре он занемог расстройством нервной системы. Вот что пишет об этом в своем "Журнале путешествия" главный комиссионер компании Федор Шемелин: "...дух его лишился всей бодрости, после того воображались ему одни только ужасы смерти ежеминутные о том опасения (хотя не было к тому ни малейших причин). Он при малейшем шуме, стуке, на шканцах или в капитанской каюте происходящих, изменялся в лице, трепетал и трясся, биение сердца было беспрерывное. Он долгое время не мог приняться за перо и трясущимися руками что-либо изображать на бумаге; здоровье его в продолжении пути до Сандвичевых островов сколько за неимением свежей пищи, а больше от возмущения душевного и беспокойства разного рода так изнурилось, что мы опасались лишиться его навеки".

Несмотря на болезнь Резанова, Крузенштерн не щадил его и дошел до того, что решился Резанова, облеченного званием Чрезвычайного посланника, предать суду. Вновь обратимся к документам. Вот как это событие описано самим Николаем Петровичем 4 июля 1804 года в отношении коменданту Камчатки генерал-майору Кошелеву. "Сверх бесчеловечных грубостей, во время путешествия моего, от всех морских офицеров, кроме лейтенанта Головачева и штурмана Каменщикова, мною испытанных, я прошу спросить о происшествиях на островах Мендозиных, которое должно достаточно подать идею до какой степени буйство их простиралось. Апреля 25-го, пришед в острова Мендозины, капитан-лейтенант Крузенштерн отдал приказ не выменивать у диких никому, кроме лейтенанта Ромберга и доктора Екенберга, коим поручено было прежде выменивать свежие жизненные припасы, которых на корабле не было. О распоряжении своем должен бы капитан из вежливости прежде известить меня, но как начальство давно уже им не уважалось, и к оскорблениям его привыкло, а приказ содержал настоящую пользу, то и не было ему ни слова от меня сказано. Мена началась на отломке железных обручей, а как дикие больше ничего не принимали, то вскоре и разрешено было от капитана покупать редкости, я попросил его позаботиться о коллекции для императорской кунст-камеры. Ответ был: "Хорошо", но не исполнен. Когда выменивал я сам на железки их раковины, капитан подошел ко мне и сказал, что железо для корабля нужно, и чтобы я выменивал на ножи; началась у меня мена на ножи, но я ничего получить не мог, и сколько не просил, что это не для меня, но для императорского кабинета, сие не только было не уважено, но еще с грубостями вырываемо у тех из рук, кому дал я на вымен приказание. Я принужден был дать приказчику Шемелину повеление, чтоб он съездил на берег и там выменял; наконец, на ножи уже не меняли и когда Шемелин употребил компанейские товары на вымен, то они тотчас были у него отобраны и от капитана Клерку отданы. Чувствуя такие наглости, увидя на другой день на шканцах Крузенштерна, что было 2-го числа, сказал я ему:
"Не стыдно ли ребячиться и утешаться тем, что не давать мне способов к исполнению на меня возложенного". Вдруг закричал он на меня: "Как вы смели сказать, что я ребячусь!
- Так, государь мой, сказал я, весьма смею, как начальник ваш.
- Вы начальник! Может ли это быть! Знаете ли, что я поступлю с вами, как вы не ожидаете?
- Нет, - отвечал я, - не думаете ли и меня на баке держать как Курляндцева? (Академик Курляндцев участвовал в экспедиции в качестве живописца). Матросы вас не послушаются, и сказываю вам, что ежели коснетесь только меня, то чинов лишены будете. Вы забыли законы и уваженье, которым вы уже и одному только чину моему обязаны."
Потом удалился я в свою каюту. Немного спустя вбежал ко мне капитан, как бешеный, крича:
"Как вы смели сказать, что я ребячусь, знаете ли, что есть шканцы? Увидите, что я с вами сделаю".

Видя буйство его, позвал я к себе надворного советника Фоссе, государственного советника Крыкина и академика Курляндцева, приказав им быть в моей каюте и защитить меня от дальнейших наглостей, кои мне были обещаны. Потом капитан ездил на "Неву" и вскоре возвратился, крича: "Вот я его проучу". Спустя несколько времени прибыли с "Невы" капитан-лейтенант Лисянский и мичман Берг, созвали экипаж, объявили, что я самозванец, и многие делали мне оскорбления, которым при изнуренных уже силах моих повергли меня без чувств. Вдруг положено вытащить меня на шканцы к суду. Граф Толстой бросился было ко мне. Но его схватили и послали лейтенанта Ромберга, который, пришед ко мне, сказал:
"Извольте идти на шканцы, офицеры обоих кораблей ожидают вас".
Лежа, почти без сил, ответил я, что не могу идти по приказанию его.
"Ага! - сказал Ромберг, - как браниться, так вы здоровы, а как к разделке, так больны". Я отвечал ему, чтоб он прекратил грубости, которые ему чести не делают и что он отвечать за них будет. Потом прибежал капитан. "Извольте идти и нести ваши инструкции, - кричал он, - оба корабля в неизвестности о начальстве и я не знаю, что делать". Я отвечал, что довольно уже и так вашего ругательства, я указов государственных нести вам не обязан, они более до вас, нежели до офицеров, касаются, и я прошу оставить меня в покое, но слыша крик и шум: "Что, трусит? Мы уж его!", решился идти с высочайшими повелениями. Увидя в шляпе Крузенштерна, приказал ему снять ее, хотя из почтения к императору, и, прочтя им высочайшее ко мне повеление начальства, услышал хохот и вопросы:
"Кто подписал?" Я отвечал: "Государь наш Александр - Да кто писал? - Не знаю", - сказал я. - То-то не знаю, - кричал Лисянский, - мы хотим знать, кто писал, а подписать-то знаем, что он все подпишет".
Наконец, все, кроме лейтенанта Головачева, подходили ко мне со словами, что я бы с вами не пошел, и заключали так: "Ступайте, ступайте с вашими указаниями, нет у нас начальника, кроме Крузенштерна". Иные со смехом говорили: " Да он, видишь, еще и хозяйствующее лицо компании! - Как же, - кричал Лисянский, - и у меня есть полухозяин приказчик Коробицин!". А лейтенант Ротманов добавил: "Он у нас будет хозяином в своей койке; еще он прокурор, а не знает законов, что где объявляет указы - и, ругая по-матерну, кричал: - Его, скота, заколотить в каюту." Я едва имел силу уйти в каюту и заплатил жестокой болезнью, во время которой доктор ни разу не посетил меня, хотя все известны были, что я едва не при конце жизни находился. Ругательства продолжались, и я принужден был, избегая дальнейших дерзостей, сколь ни жестоко мне приходилось проходить экватор, не пользуясь воздухом, никуда не выходя, до окончания путешествия и по прибытии в Камчатку вышел первый раз из каюты своей".

Из этого письма, адресованного руководителям Российско- Американской компании, помимо всего прочего, видно, какими незаурядными литературными способностями обладал Резанов. Поразительно, что до сих пор очень многие знают Крузенштерна как начальника экспедиции. Может быть потому, что он с триумфом вернулся в столицу государства Российского, а Резанов нет. Может быть потому, что в прошлом столетии заботились о чести мундира и старались не выносить сора из избы. Когда "Надежда" прибыла на Камчатку, Резанов отправил донесение в Нижнекамчатск, и 1 августа 1804 года генерал-губернатор Кошелев прибыл на корабль с шестьюдесятью солдатами. Началось следствие. Кошелев нашел Крузенштерна виновным в неподчинении Резанову и нанесении ему оскорбления как Чрезвычайному посланнику. Крузенштерн признал себя таковым и просил Кошелева помирить его с начальником экспедиции. Кошелев согласился и вскоре убедил Резанова поставить интересы дела выше личных обид. 8 августа 1804 года командир корабля и все офицеры явились на квартиру Резанова в полной форме и извинились за свои поступки. Резанов в тот же день написал Кошелеву письмо, в котором объяснил, что хотя он и просил произвести по известному делу законное следствие, но считает раскаяние господ офицеров, в присутствии его принесенное, порукою в их повиновении. "...весьма охотно все случившееся предаю забвению и покорнейше прошу вас оставить бумаги мои без действия". Примирение состоялось, и начались приготовления к посольству в Японию.